Мысли вслух

получила сегодня письмо. письмо неожиданное, давно уже не долгожданное, невероятно пронзительное и такое...трепетное, как будто человек писал его и улыбался, но улыбка была горькой и чуть дрожащей...

я давно уже не думала о том, кто написал мне это письмо, ни о чем не жалела и только иногда вспоминала то, что было между нами. вспоминала с теплом и нежностью. а еще - с благодарностью, потому что мне очень много было им дано, и очень многое случилось со мной впервые именно благодаря этому человеку. так много новых ощущений, мыслей, надежд, городов, поездов и самолетов...

все отношения с ним похожи на старый добрый фильм, в котором ценен каждый кадр. мы танцевали с ним в полночь в предрождественской Праге на удивительно безлюдном Карловом мосту, и Фрэнк Синатра пел "Strangers in the night", и пушистые сказочные снежинки медленно кружились вместе с нами под звуки музыки.

он открывал мне новые места, предлагал неиспробованные блюда, рассказывал неизвестные истории, он меня слушал, он на меня смотрел...мы слушали "Тоску", а после выбирали шоколадные конфеты в старой-престарой кондитерской, мы кормили уток в парке, бродили по улицам и рассматривали лепнину на старинных домах, мы фотографировали друг друга и слушали камерный оркестр в маленькой зеркальной часовне, мы держались за руки и ничего никогда друг другу не обещали, и ни в чем никогда друг другу не признавались...

и вот, спустя столько времени - письмо. он снова путешествует, видит новые места, пробует новые блюда, слушает новые истории. и он скучает, и вспоминает, и очень сожалеет о том, что утрачено...

а ведь это очень тяжело - говорить, когда в горле дрожит комок. это очень тяжело - улыбаться, когда каждый вздох дается с трудом. это очень тяжело - отвечать впопад, когда пытаешься не расплакаться прилюдно.

сижу на первом сиденье, глотаю слезы, водитель смотрит обеспокоенно, а сзади уже несется реплика, и на нее нужно отвечать, и нужно шутить, и нужно продолжать делать вид, что все прекрасно и ты в строю. а это очень, очень больно...и вот уже водитель украдкой смотрит, как ты пытаешься запудрить покрасневшие веки. и он старается чем-то помочь, и сам отвечает на вопросы, чтобы дать тебе хоть маленькую передышку

а в голове стучит только та страшная новость, которую тебе только что передали по телефону. ты уткнулась лбом в стену, но нужно ехать, нужно работать, нужно говорить, а слов нет, и хочется просто выплакаться, но даже этого нельзя себе позволить, и все смотрят, но никто ни о чем не спрашивает, главное - это как ты выполняешь свою работу...

это очень, очень тяжело...

вокруг - обычные люди. самые что ни на есть обычные.

вот, например, моя бывшая одноклассница - реаниматор в детском кардиохирургическом центре. каждый день сражается со смертью, маячащей у детской кроватки. хрупкая, невысокая, завитки каштановых волос и искорки в глазах.

а вот директор хосписа - обычная женщина средних лет. круги под глазами, но в глазах опять же что-то такое светится, что разговариваешь с ней, забыв о том, что куда-то торопилась за минуту до этого.

а вот парень, участвующий в благотворитлеьной акции. выгружает пакеты с вещами, краснеет, когда его благодаришь, и быстро уезжает, не требуя никаких подтверждений, что имя его будет отбражено на благодарственной страничке.

а вот еще соцработник, у которой голос дрожит, когда она благодарит за помощь. она рассказывает о своих воспитанниках, и находит такие слова, что и у меня тоже начинает дрожать какой-то комок в горле.

а вот еще друзья, знакомые и просто люди, которые звонят, откликнувшись на просьбу о помощи. они стесняются, что мало дают. не требуют чеков и расписок. сами просят, чтобы на них рассчитывали в следующий раз.

меня окружают самые обычные люди. а я сама понимаю, что, наконец, с их помощью делаю что-то стоящее. что-то настоящее. что-то обычное.

ты зовешь меня с собой, манишь невиданными городами и нехоженными дорогами. обещаешь солнечные дни и сиреневые вечера под аккомпанемент чужестранной музыки.

я знаю, что стоит согласиться - и все будет именно так, как ты рисуешь: и города, и дороги, и дни, и вечера...дни мы будем рисовать гуашью, вечера - акварелью...

ты не говоришь ничего о ночах, и я тоже ни о чем не спрашиваю, потому что ты зовешь меня с собой не в обмен на серию ночных рисунков на постельном белье.

когда-то мы путешествовали вместе, почти ничего не имея в карманах, звеня иностранными монетками и бродя по мостовым, избегая навощенных паркетных зеркал.

стоит мне согласится - и все можно вернуть. все можно было бы вернуть, если бы не было слишком поздно

сегодня - День сурка. день, когда что-может внезапно сломаться в пространстве и времени, и тогда завтра все повторится снова, и снова, и снова...конечно, будет много замечательных возможностей до блеска отшлифовать свое сегодня, но с каждой исчезнувшей царапиной, наверное, будет исчезать и сама жизнь, и из слова "сегодня" будут исчезать буквы, пока не останется всего лишь отзвук, слабое эхо, а когда-нибудь и оно растает...
и все же есть ощущения, коорые повторить невозможно. и даже если ситуация сходна, ощущения все равно не так сильны, они словно бы немножко потускнели, и сердце не стучит так яростно, и мир не замирает в почтительном реверансе, склонившись перед важностью твоего самого первого в жизни поцелуя...
так много всего уже никогда не повторится. все эти первые разы, трепетные ощущения, полеты в загадочной неизвестности...
и так хочется верить, что впереди еще есть повороты, и горы, и овраги и всяческие буераки, которые еще ни исхожены, через которые не проложены глянцевые автострады и где нет указательных и запрещающих знаков...

слушаю "Крылья". думаю. чуточку устала, совсем немножечко, самую малость.

никогда не любила комнаты смеха. мне говорили, что это уморительно и забавно, но обилие кривых и перекошенных меня не казалось мне хоть сколько-нибудь смешным. и тень часто бывает больше, чем я сама, и тогда, бывает, вдруг вздрагиваю и оборачиваюсь, потому что... даже не знаю толком, почему, но кажется иногда, что отражения, тени и профили в трехстворчатых зеркалах живут какой-то своей, совсем от меня не зависящей жизнью

я иногда не хочу с тобой говорить. не потому, что обиделась. не потому, что капризничаю. а просто мне нужно, необходимо помолчать, прислушаться к себе, поймать внутри что-то важное. я каждый день, почти каждую минуту общаюсь, я всегда так вежливо-улыбчива, что иногда мне просто нужно помолчать и дать отдохнуть лицевым мышцам. иногда мне нужно просто уехать к берегу озера, русалкой скользнуть в тихую воду и тихо лежать на спине, разметав шевелящиеся, внезапно такие живые волосы, смотреть в небо, а потом просто закрыть глаза хотя бы на пару минут...

мне иногда просто нужно забраться с ногами на подоконник и смотреть, как идет снег. нет, со мной ничего не случилось, я ничем не расстроена, я, напотив, настроена. настроена на саму себя, а это самые капризные и ускользающие звуки, которые только можно услышать...

слушаю "Крылья"...

кажется, совсем скоро мы просто перестанем запирать двери в нашем доме. потому что просто на это не останется времени. смысла и так уже нет.

родственники, друзья, приятели и просто хорошие люди - они с удовольствием к нам заходят, засиживаются почти до утра, не хотят уходить, хотя изредка совесть начинает их мучить и с уст срывается что-то вроде "ой, пора уже, а то вы, наверное, устали"...но мы, как радушные хозяева, бросаемся уверять в обратном, подливаем вина, завариваем чай, отрезаем еще кусочек тортика и забиваем кальян. и гости остаются, устраиваются поудобнее, и мы говорим и говорим обо всем на свете...

и хотя мы, конечно, устаем, но усталость - штука такая мимолетная, проходящая, быстро излечивающаяся, что на нее просто машешь рукой, и сидишь, и разговариваешь, и не замечаешь, как за окном начинает светать...

так странно, что в моем слякотном городе, наконец, снежно. удивительно снежно, нежно и светло. и радостное небо кокетливо поглядывает яркими глазами с подведенными синими стрелками. оно все же устало плакать два года подряд, умылось, принарядилось и снова почувствовало радость внутри бездонного самого себя.

я иду к тебе по этому скрипящему снегу. я разговариваю с тобой под этими строгими кипенно белыми снежнками. я звоню тебе под вечерним заиндевевшим фонарем. я вижу тебя за застывшим окном. в твоем окне горит свет, и от этого так светло на душе, что фиолетовые сумерки расцвечиваются мириадами оттенков и полутонов.

мы вместе с тобой посреди этой зимы. мы вдвоем, мы рядом. мы держим друг друга за руки под теплым пледом. мы пьем глинтвейн и смотрим черно-белые фильмы, наивные и нежные. и сами становимся немного наивнее и нежнее.

хорошо...

так много всего. всяких разных сложных вещей, событий и новостей...а так хочется чего-то совершенно простого, тихого, светлого, самого обычного...

подписывала открытки и получала удовольствие от того, как старательно выводила праздничные буквы и складывала их в слова.

так хочется просто идти вдвоем по скрипящему фиолетовому вечернему снегу, считать звезды и загадывать желания, которые непременно сбудутся, потому что как же иначе: ведь Рождество же, ведь сегодня можно загадывать все на свете, главное, точно знать, что тебе по-настоящему нужно...

а нужно так немного. на самом же деле нужно немного. открытка в почтовом ящике. уже почти истончившаяся елочная игрушка из маминого детства. руки в молочного цвета шерстяных теплых-претеплых варежках. заиндевевшие стекла в нахохлившемся трамвае и кондуктор, говорящий на чистом и прекрасном белорусском языке.

все это так нужно, но так просто, что иногда за сложными яркими вещами этого и не заметишь, только вдруг, в предрождественские вчера, вдруг словно выворачиваешься из люминисцентной обертки и видишь все эти звезды, и снег, и варежки...и снова, как много лет назад, дыханием согреваешь замерзшее трамвайное стекло...

с Рождеством вас...

он звонит поговорить. ему надо, необходимо, почти жизненно важно выговориться. и он звонит мне. потому что я, говорит он, единственный человек, который его выслушает. и поймет.

ну, я и слушаю. ему плохо сейчас. не то, чтобы смертельно, но все же кошки на душе, не ладится, не клеится, и та, что всех дороже и роднее, не отвечает взаимностью. он переживает. он не знает, что делать. нехорошо ему, в общем...

и я ему сочувствую, что-то говорю, нахожу какие-то слова, ободряю и заклинаю не слушать ничьих советов, в том числе и моих, потому что только ему решать, что делать со своей жизнью и с этой своей мучительной любовью. он молчит.

и я молчу. и думаю о том, что он ведь всегда так легко, так походя, небрежно комкал чужие чувства. проходил мимо чужих надежд и чаяний, едва кивнув головой. не видел обращенной к нему любви, не хотел видеть. и вот теперь этот груженый чужой болью бумеранг вернулся к нему. и ударил больно. да так, что сердце болит и рвется.

в общем, все возвращается. в который раз в этом убедилась

Как часто со мной это происходит: встречаю взрослого умного дядю, важного и понимающего, и явственно читаю в его глазах вынесенный мне приговор: "Дурочка"

конечно, дядю можно понять: роста я небольшого, внешности где-то даже детской, волосы у меня светлые, а глаза голубые. хорошо хоть, губы не бантиком. вот и смотрит на меня взрослый дядя с явным покровительственным значением, норовит перейти на "ты", а то и вовсе ввернуть "лапочку" или "детку". и не то, чтобы у дяди какие-то сексуальные намерения на мой счет - вовсе же нет! он просто думает: "Дурочка" и начинает улыбаться.

раньше меня это коробило. да что там коробило, раздражало. да что там раздражало - бесило!)))) но как-то раз мой друг сказал мне: ты чего расстраиваешься? это же тебе на руку! ведь, начав с тобой говорить и обнаружив, что в твоей светловолосой голове шевелятся мысли, это дядей будет воспринято как неожиданный бонус))))

с тех пор я к подобным вынесениям вердиктов, которые производят взрослые дяди в первую минуту встречи, отношусь весело. и улыбаюсь им. и волосы у меня по-прежнему светлые. и глаза - что ж с ними сделаешь - голубые. хорошо хоть, губки не бантиком)

Молодая совсем женщина, муж, двое дочек. младшей - всего два года. хорошо жили, смеялись часто, с соседями дружили, с родственниками не ссорились, планы строили.

но вчера она не проснулась. молодая, жизнерадостная, столько впереди...а оказалось - все уже было, все с ней уже произошло, все отныне только в прошлом. как, почему, отчего - неизвестно.

тело завернули в полиэтиленовый пакет, стали выносить, и тут приехали родители, потерянные и ослепшие от горя. и привезли ее брата. а у брата - церебральный паралич и безмерная любовь к сестре. а сестру увозят на УАЗи ке в черном пакете. он - в плач, содрогаясь от горя. смотреть невозможно.

муж не плачет. муж только курит и никак не соберет осколки мыслей. и дочек по голове гладит. и повторяет без конца: "как же я без нее"...

а этажом выше - день рождения. планировали праздник, только тосты горло царапают. кто-то на год старше, а там, внизу - время остановилось.

но надо жить...

за стеной живут соседи. он и она. очень старый отец и уже почти старая дочь. каждое утро она встает, готовит завтрак, гонит его умываться и есть. иногда он безропотно выполняет все процедуры, кряхтя и вздыхая. но зачастую, и это, к сожалению для нас, происходит все чаще, он устраивает "бунт на корабле". и она немедленно вспыхивает, как десять миллионов спичек. она кричит, она орет, она клянет его и всю свою жизнь. он огрызается и стонет натужно...

а за стенкой - мы. смотрим друг другу в глаза и молчим. это так страшно...чужое раздражение, боль и злость волнами бьется в стену...

а однажды ночью он упал с кровати. ухнул в черную бездну ужаса, и, чтобы выбраться из нее, закричал...так страшно было проснуться....темнота, грохот и душераздирающие крики...

сегодня они оба молчали. очень старый отец и почти старая дочь. у них все хорошо?..

есть один фильм, который я смотрела уже несколько раз и с удовольствием пересмотрю снова, когда представится возможность. в нашем прокате шел под названием "Вечное сияние чистого разума", с грустным Джимом Керри и нарочито независимой Кейт Уинслет в главных ролях.

суть фильма в том, что люди получили возможность стирать неприятные воспоминания, в частности, о бывших возлюбленных. то есть, расстался с половинкой, зашел к доктору, захватив с собой все, что хоть как-то напоминает о бывшем любимом и подписал контракт на "очистку".

в принципе, фильм этот относился к разряду фантастики. почему относился? да потому, что вымысел (или замысел?) сценариста становится реальностью, ибо ученые разработали способ избавления от негативных воспоминаний...

так что вскоре, видимо, начнут появляться медицинские (медицинские ли?) центры, предлагающие легкий и безболезненный уход от накопившегося в памяти негатива. только вот не уйдет ли с негативом и что-то хорошее, что случалось в жизни? что-то нужное, важное, что-то, что сделало тебя таким, какой ты есть? и чем заполнить пустоту на месте бывшей большой любви? и не убьет ли это вобще любовь как таковую?..

я не хочу избавляться от воспоминаний. я не хочу избавляться от жизни...

Умных мыслей в голове не бродит, а желание высказаться есть. что делать? заведу-ка я песню акына, пожалуй. может быть, удастся на некоторые вещи, когда они появятся в написанном виде, взглянуть в иной подсветке.

почему так происходит, что люди, которые однажды понравились, во второй раз уже не вызывают подобных чувств? вот думаешь: "Это мой человек. Мне с ним легко и свободно." а потом ситуация меняются, возникают какие-то другие декорации, меняется режиссер, и - бац! - выползают совершенно другие качества, совсем уже не такие для тебя симпатичные, и возникает тягостное чувство недоумения от того, как же это ты так ошибся давеча...

или вот: почему сейчас, несмотря на то, что я почти под самую завязочку загружена всяческими делами, делюгами и делишками, я почти не устаю? и даже сносно веду домашнее хозяйство? и даже - сама не верю - завела привычку с вечерних занятий одну остановку идти пешком)

ну, и напоследок: что может означать тот факт, что в последнее время мне снятся волшебно пророческие сны? привидется в ночь-полночь старинный приятель, и на следующий день - ррраз! - от него звонок. или весточка электронная. ну как это объяснить?

в общем, жизнь моя приобретает новые краски. неожиданно накрыло волной осенней романтики. снова челку отстригла. и флэшку мне подарили новую, а она волшебным образом оказалась неплохим стимулятором для творчества) все хорошо) и вам того же желаю от всего сердца)

от постоянной улыбки сводит скулы. от постоянных застолий - желудок. а мое личное пространство уже и так сведено к нулю.
моя интровертная сущность требует отдыха, я хочу забраться в свою ракушку, как улитка, но меня упрямо тянут на свет, под микроскоп, дергают за хвост и фотографируют. а мне это не нравится, но меня никто не спрашивает. надо - значит, надо.
вокруг - люди. их немного, но они рядом постоянно. говорят, спрашивают, едят и пют. и надо отвечать, готовить и убирать посуду. причем сразу же. чтобы показать, какая я хорошая хозяйка.
мое личное пространство, кажется, превращается в комок в горле...устала...

недорасказанные истории - самые интересные. они всегда остаются живыми, к ним возвращаешься снова и снова и думаешь, чем же могло бы все закончиться

так же и с отношениями...нет-нет, да и возвратишься снова в ту самую осень, когда все было так возможно. и на минутку, на секундочку всего загрустишь о том, что так и не сбылось. но, наверное, ничего не жаль.

осень сменилась зимой, запорошила аллеи, по которым мы когда-то гуляли, робко держа друг друга за руки. а потом и вовсе наступила весна, и новые люди появились в нашей жизни. да и жизнь была у каждого своя.

но не жаль. разве что только на минутку, на самую маленькую секундочку...

Москва для меня всегда осенняя. хотя этой весной я попыталась разрушить стереотип, и увидела свосем другой город и совсем с другим настроением, но все равно Москва для меня всегда в закутана в серо-голубую выцветшую шаль осенней сырости, мокрых листьев и летящих паутинкок. она дождлива, не очень приветлива, постоянно подгоняет ветром в спину и на каждом углу соблазняет горячим чаем и плюшками.

так получалось, что до прошедшей весны я всегда гуляла по Москве осенью. и всегда под дождем. и ни разу одна - всегда с кем-то. мои осенние спутники показывали мне глянцевую Москву, уводили в подземелья торговых центров, усыпляли шоколадными тортиками в блестящих кофейнях и поддерживали под руку на Красной площади.

но только один из них - тех моих осенних соседей под зонтом, независимо держал руки в карманах, затаскивал меня во всякие интересные места с непримечательными входными дверями и водил по узким и кривым московским улочкам. он упорно отказывался вещать о Москве, а просто со мной разговаривал. ветер насмешливо раздувал мне волосы холодным феном, дождь налетал волной холодных брызг из-под мостов, и даже собственные ботинки предательски уступали в борьбе с лужами, но мы шли, бродили, гуляли, болтали, покупали те самые плюшки, от которых меня уберегали мои предыдущие московские гиды. я шла, спрятав нос в любимый рыжий шарф, а руки - в перчатки, и мне было хорошо, и в голову не приходило жаловаться на мерзкую погоду...

тогдашний мой спутник вчера приехал из Москвы. и позвонил. и сказал, что вспомнил о той давнишней прогулке. я ее тоже помню. хорошая была прогулка...

я не знаю, как так случилось, что ты стал частью меня. я не заметила, не почувствовала, не услышала. ты был мне, в общем-то, не нужен. да и я тебе тоже. так, разве что, встретиться невзначай, в кино вместе сходить, поговорить ни о чем и обо всем на свете. но оказалось, что никто другой не умеет так говорить обо всем на свете, как ты. и ни с кем другим я не чувствую себя более настоящей.

это не любовь. она начиналась когда-то, но мы так испугались потерять друг друга, растворившсь в этой любви, что сейчас же запихнули ее в наскоро сколоченный ящик и затащили на чердак нашей памяти. вдвоем. подбадривая и уверяя друг друга, что именно так и следует поступить, чтобы сохранить нашу дружбу. тогда и прозвучало впервые это обращение - "друг"

мы проснулись поутру и сделали вид, что ничего не было. и что нас с тобой не под силу разлучить никакому роману. ведь мы были уверены, что, если дадим ему волю, непременно окажемся порознь. а нам так хотелось быть вместе. и мы остались вместе. мы остались друзьями.

но ты не мой друг. ты много больше. ты - часть меня. это не любовь. это просто невероятная близость. и легкость. и схожесть. и разница. и невозможность долго тебя не видеть. но я не знаю, как так случилось

А он все равно ее ждал. Прислушивался, высматривал, осторожно втягивал носом воздух, пытаясь уловить знакомые нотки. Ждал, хотя и знал, что до ее прихода осталось 132 года. И еще десять дней. 132 года - это, в сущности, ерунда, пустячок, а вот десять дней - это даже больше недели.
Из груди его тяжело выкарабкался вздох, опыленный одиночеством и оттого не привлекательный даже для соринок, медленно круживших в световом ромбе солнечных лучей.
Он встал и побрел за тряпкой, чтобы вытереть, наконец, с подоконника засохшее клубничное варенье, которое когда-то пролила она.
Он хорошо помнил их последнюю встречу: это было всего-навсего 128 лет назад. Она появилась совершенно неожиданно. В назначенный день, в назначенный час. Варенье уже начинало закипать, и первые пузыри томно лопались в старой голубой кастрюле с дурацкими розочками на выпуклых боках. И кто это придумал рисовать живые цветы на кухонной утвари? Их тонкий горьковатый аромат давно смешался с запахом пригоревших котлет и наваристого борща. Хотя что за чушь? Он ведь никогда не ел ни того, ни другого. Потому что все это не любила она. Она любила его. Он любил ее. И точка. И ничего ни добавить, ни убавить. Разве что клубничное варенье, которое лопалось в кастрюле сладкими пузырьками. И всегда будет лопаться к ее приходу. Он это точно знал. И она тоже была в этом уверена. А потому он спокойно и невозмутимо слизывал с поварешки нежно-розовую пенку. Спокойно и невозмутимо? Ха! А если..? А вдруг...? Избавиться от этих треклятых вопросов, настырным роем вившихся в голове, было совершенно невозможно, он поморщился, и даже аромат клубничного варенья на миг показался ему запахом прокисшего молока. Он уже было собрался вылить вон мерзкое варево, но тут появилась она.
Что это? Дуновение жизни, ворвавшейся, наконец, в его наглухо забитое существо, или всего лишь ее приветственный легкий поцелуй? Она - это все. Или же все - это она? Он стоял, не в силах даже сказать "здравствуй", а она уже аккуратно и нежно слизывала капельки варенья с его губ. Любовь стала ощущаемой, осязаемой, и ему показалось, что уж теперь-то он знает секрет и не отпустит ее больше...
Когда он вновь открыл глаза, от нее остался всего лишь аромат клубники и маленькая лужица пролитого варенья, уже начавшего застывать на подоконнике.
Все это было совсем недавно, всего 128 лет назад. И все это повторится снова. Скоро. Совсем скоро. Всего лишь через 132 года и десять дней. У него как раз хватит времени, чтобы оттереть, наконец, с подоконника засохшее пятно и довести до кипения новую порцию клубничного варенья в старой голубой кастрюле с дурацкими розочками на выпуклых боках.